Grimm (R)
The End is Nigh.
Вот вроде бы ещё ничего не написал, а уже исписался :/ Ну что ж, бывает. Чтоб труд не пропал зря, размещу его тут и ещё на паре сайтов, в нынешнем "сыром" виде.

Название: Сказка про злого Руни Камнеруба
Автор: Тучка Немедведь
Размер: планировалось миди или макси
Персонажи: original
Категория: Джен
Жанр: Детектив, даркфик
Рейтинг: NC-17
Дисклеймер: при создании автор сжег немало тюлевых занавесок.


Как-то раз, маг из Даларана решил измерить площадь возле дома в шагах разных народов Альянса, чтобы затем уоднообразить длины и создать единую меру длины — шаг. Эталоном стал шаг людей, о чем, с подробным объяснением, написали в Даларанском вестнике. Магическое сообщество идею одобрило.
Через неделю-другую маг изменил мнение и дал заметку, что эталоном стоит считать шаг дворфа, так как только самый уважаемый народ Альянса заслуживает этого. Магическое сообщество высмеяло мага, и он до конца жизни выращивал капусту в Златоземье.
Из-за кодекса этики маг не стал говорить, что это должен быть шаг вооруженного мушкетоном дворфа.
Данный случай приводится как пример решения споров среди дворфов и особого чувства такта у них.
Дальнейшая история дворфами считается сказкой. Что ж, если убрать от монитора детей, беременных и людей со слабой психикой, весьма условно её можно считать сказкой.


I

Перевод с дворфского.


В одно ясное утро, едва заалело, Руни Камнеруб черкнул записку матери и отцу, собрал пожитки в походный мешок и ушел. По колено в снегу, он пробирался сквозь сугробы, подальше от шахтерской деревеньки, суженой, её старинного, вырубленного в скале дома: мечей, щитов, ружей на стенах, чучел там и сям, высоких кресел, мягких кроватей и меховых одеял, — её дядюшки, вшивого торгаша, и этой скудоумной, нет — пустоголовой, или — туполобой, да, туполобой девицы.
Грифон или гирокоптер были не по карману, идти пеша — долго и опасно, и за горсть медяков Руни снял уголок в Старой Наковальне: спал на елочной подстилке в набитой битком ночлежке. Он рвался в столицу, чтобы стать солдатом или наемником, матросом на худой конец, и кипел досадой, что в бок воткнулась ветка, что живет в захолустье, время дорого и что повозки на север всё ещё нет. Днем позже, насилу ускользнув от родни — они были вне себя — Руни запрыгнул на сани к говорливому возчику и дотемна, довольнехонький, трясся, едучи по бугристой дороге, а время коротал за болтовней о том о сем.
Чтоб попасть в Стальгорн нужно подняться вверх по извивистой мощенной дороге, — как Руни Камнеруб в тот ранний вечер, слепясь ещё ярким закатным солнцем, — мимо зеленых плащей горских пехотинцев. По двое, солдаты обходят справа, слева, и в пятидесяти шагах за спиной уже две точки, такие же, как припорошенные снегом темные ёлки там, внизу, — и вверх, наверх, шаг за шагом к тому, что высится, надвигается, обымает величиной, ужимает до крупинки — горе Каз. У Врат, едва ли отдышишься, стаёшь в череду, полную ворчливых старух, угрюмых здоровяков, серых лиц, босых ног, тонких, тощих, с малышней, без, с котомками, с ломтями овсяных лепех, — словом, одни бедняки куда ни глянь. Они кричат о поборах, пока другие, точь-в-точь такие же нищие, брякая роняют на стол сборщику пригоршни потертых монет (пошлина на чистоту), прячутся за гурьбой солдат и спешат быстрей внутрь.
— Городу нужно больше уборных! — орет сотник, а из толпы в ответ только навоз летит.
Чей-то меткий швырок и городская стража строится плотной стеной щитов, чтоб задушить в зародыше этот навозный бунт, пока сотник, бранясь, умывается снегом.
Дальше, за Вратами, в Общем зале, в узких рядах полупустого торжища лавочники бойко сбывают остатки товара запоздавшим покупателям, прилавки на глазах пустеют, перекупщики волокут грузные мешки к себе, чтоб погодя, где-нить в шахтерской деревеньке выдать этот хлам за столичную роскошь; карманники ходят по пятам уже не ради наживы, а, скорей, на удачу, вдруг кто будет ротозейничать; попрошайки — слепые, калеки — бормочут про Свет, помощь ближнему и клянчат милостыню, сердобольные же подают им медячки.
Таким был Стальгорн и в ту пору, когда в Зимний покров отец взял Руни, совсем мальчугу, в столицу на ярмарку, чтоб продать шкурки снежного барса. Жуткий случай, то была первая охота Руни, и в капкан попалась самка редкого сизого окраса. Она тяжело, сипло хрипела на снегу, а к ней жались и пищали измазанные её же кровью три детеныша. Руни молча смотрел, стоял рядом, пока Камнеруб-старший, здоровый, как медведь, под сдавленное рычание самки взял котят ручищей за загривок и, не сморгнув глазом, свернул им шеи. Затем он, надо быть, подумал, что пора сыну быть при деле и протянул нож, но тот с потухшим лицом стоял пнем. Камнеруб-старший влепил ему оплеуху и, видно, желая научить мудрости, сказал:
- Сташь постарше — жена, малышня у тебя будут, ты их кормить, одевать бушь. А за эти шкуры не поскупятся, того и гляди, золота дадут.
Руни в ответ моргнул, потер горящую огнем щеку и взял нож.
Отец оседлал самку, крепко обхватил её вокруг шеи, и Руни, побаиваясь, подошел ближе, глянул на неё, в её покорные глаза с зеленоватой радужиной и вогнал нож в глазницу.
Из-за метели они приехали в Стальгорн под вечер, торжище пустело, распорядник упирался, не давал место, и один тучный купец, важного вида, решил им помочь за долю с продажи. Руни занимало что угодно, только не поучения отца, как надо торговаться и продавать. Город был налит светом решетчатых жаровен, и Руни порывался их все-все сосчитать, но всякий раз сбивался на двадцати и так вертел головой, что схлопотал затычину. На время он притих, а затем, пока прохожие мяли мех потрошенных трупиков, отай любовался высокими сводами и арками с барельефом: его узор на манер вязи был схож с амулетами, что плела бабушка, сидя у огня, в ночь на Покров.
Шкурки купила зажиточная дама с напомаженными губами, и Руни запомнил, как едва доставая носом до прилавка, смотрел на неё снизу вверх, и видел, что её толстые пальцы лоснятся.
- Какая прелесть, — сказала она с придыханием, — на полушубок... да, на пиру все обзавидуются.
Назад Камнерубы ехали вместе с купцом, было по пути, и он всю дорогу важничал, не затыкаясь, и как-то так вышло, что Камнеруб-отец дал слово прийти в гости по случаю праздника, и ежели у каждого рассказа есть начало, то моего вот: в богатом купецком доме на мальца Руни смотрят девичьи синие глаза, края красно-черной туники складками лежат на полу, медные волосы набок сплетены в косу.
- Моя племянница, прошу любить да жаловать.
Илина — всего чуть старше, и они с Руни на пару весь вечер обочь баловались с щелкунчиком: кололи кедровые орешки, — пока взрослые уминали за обе щеки тушу кабана, зажаренного на вертеле.

Сперва Руни Камнеруб обошел частных вербовщиков в Стальгорне, но те оглядывали его тряпье, спрашивали сколько при нем звонкой и, хмурясь, толковали, что броня, оружие, ездовой баран, припасы в поход стоят недешево и спроваживали, бывало криком, если перечил, чуть ли не гнали взашей.
В дороге возчик остерег его, поди по доброте душевной, и вербовщиков горской пехоты он страшился, как чумных: не хотел месяцами гнить в каком-нить форте. Ни войны, ни мира, и запрятанные от всех бед на свете в каменные стены, ощетинившись мечами, пиками, дулами ружей, горстка солдат спускала жалованье на питье, приволоченное с таверн окрестных городков, а в дальних гарнизонах одна только бражка была в ходу.
Призыв к оружию давеча протрубили и рекруты толпились у казарм, валяли дурака и шумели. Сержанты их строили, орали, хватали за грудки, но казалось, что бестолку, — будто парни не на войну, а на охоту собрались. Руни был не с ними, по вине туполобой девицы, и стоял шагах в пятидесяти от буйной ватаги, у дощечки с белой надписью: бормоча себе под нос, читал по слогам, что в Лигу Исследователей, — до той поры он знать не знал, ни сном ни духом не ведал, что за Лига и что она Исследует, — Руни прочитал, что нужны крепыши, чтоб и меч, и кирку могли в руках держать. И в пылу то ли радости, то ли счастья, забыв о давешних осечках, он бежал — нет, он мчался в Библиотеку, не слыша земли под собой, да так, что сбивал с ног прохожих, — чуть на драку не нарвался.
За залом со всяким историческим хламом, вроде костей и глиняных черепков, посреди шкафов с книгами и свитками Руни Камнеруб встретил дряхлого старика, совсем развалину: того гляди, шаркнет еще раз туфлями и рухнет замертво. Пока Руни пояснял зачем пришел, тот щурился, кивал, жевал беззубым ртом, затем усадил парня за стол, дрожащей пятерней дал перо, чернила, лист бумаги и сказал писать: как звать, кто и откуда, что умеет делать. Неспеша, наклонив голову набок, Руни Камнеруб криво выводил линии в рунах, а старик стоял рядом и хвалебно шамкал:
- Угу, угу, г’амоту знашь, знашь. Бушь млаший книшник у д’уга.
И вся забота младшего книжника была ходить хвостом за другом, старшим книгочеем, тошным и ворчливым, — видно, так как не было жены в его-то годы, — и во всём ему помогать, то есть дай-подай-принеси и вынеси — ночной горшок.
Руни не хотел такого, злился на плюгавого старикашку, на книгочея с жужелью в голове и гнул спину на благо Великого Исследования, не выходя из сумрака пыльных рядов с рукописями: деревянные дощечки, деланные шкуры и старая бумага: жизнь двух десятков танов, с колыбели в Высоком Троне до погребального пира, — после кровавой межусобицы не много осталось.
Чуть погодя книгочей к парню попривык и разрешил сметать кисточкой пыль с талмудов, и Руни тайком брал их в руки, бережно листал, разглядывал миниатюры, пожухлые чернила, затейливое письмо, хотя не мог прочитать ни строчки — не понимал старого языка; хотел бы, да кто взялся б рудокопа учить, пришлось доходить своим умом. Просиживая по ночам в Библиотеке, чуть не плача, он читал и взять в толк эту заумь было тяжко, и спроси кто, на кой ляд оно ему, узнал бы, что в Лиге малограмотные начищают полы, что уже обрыдло, но пуще всего — мочи не было терпеть, как ежечасно бурчит книгочей:
— Бери материяльно вон ту книжку — да не ту, дубина, а вон ту! — и тащи в третий ряд.
— Хватай материяльно метелку и прибери под столом.
— Чтоб и не дышал рядом с этим свитком, не то что материяльно.
Материяльно — что-то делать руками значит.
Руни снял за пол-жалованья подпол у хмелевара: тот тишком приторговывал пивом, разведенным на треть топленым снегом, — и жизнь пошла своим чередом. Едва протрубит рог, давая знать, что взошло солнце, Руни отбрасывал худую шкуру, что была ему за одеяло, засвечивал огарок и оглядывал свою каменную берлогу, затем смачивал изгрызенную тряпку в сивухе, затыкал крысиную нору и вылазил наружу с бутылем подмышкой. Дальше по улице, через три дома, он вычищал хлев, менял подстилку ездовым баранам, получал чуток монет из сморщенных рук старой служанки, в ближайшей лавке покупал овсяную лепешку, копченой говядины и топал в Библиотеку. Там ел, запивал всё паршивым пивом из бутыля, слушал, как нудит старший книгочей, бегал по его приказу, получал затрещины и сметал пыль с книжных полок. На закате рог трубил снова, и Руни шел помогать хмелевару доливать воду в бочки, чтоб сберечь другие пол-жалованья от этого жадюги; пока тот возился в кладовой, Руни отай наполнял доверху бутыль на завтра, и по новой шагал в Библиотеку, чтоб сесть за грамоту. От усталости и голода едва держась на ногах, глубокой ночью он брел назад домой мимо сонных солдат, забирался в подпол и валился спать.
Непроглядная постоянность, участь десятков таких же бродяг, что горбатятся за гроши, а самих грусть-тоска съедает, и как знать, чтоб дальше было, если б Финн Белобород не решил тяпнуть по кружечке со старым другом — книгочеем.


II


За полгода до побега Руни изменился, стал реже бывать на пирушках рудокопов (не хаживал на "бочоночек", как там говорят), и вечером его нет ни дома, ни у друзей — как сквозь землю провалился. Приходил ночью, расспросы матери пропускал мимо ушей и сразу к огню греться.
— Руни, ты что, с другой гуляешь? — как-то в шутку спросила его Илина.
— Нет.
Илина взяла его за руку.
— Скажи мне, милый, где ты пропадаешь.
Руни молчал.
— Я женой твоей буду, я должна знать.
Как воды в рот набрал.
— Все шепчутся за спиной, я от стыда сгораю. Говорят...— она замолчала.
— Что грят?
— Видели, что ты на сосну влез, там сидел и выл по-волчьи.
— Врут.
— Так скажи мне правду!
Но он не ответил.

Руни Камнеруб, сидя за столом в Библиотеке, застыл с пером в руке, смотрел на жирную кляксу и думал, с чего бы ему вспомнилась эта болтовня. Рядом лежал древний фолиант с описью дворфских родов, и одно слово еще раз ожгло память. Краснобровые когда-то были в страже старых королей и, похоже, обеднели после межусобицы, теперь их потомки — купцы, а дочь одного из них — несносная девица.
Взрыв хохота и грохот стульев вернули Руни на землю, кто-то вломился в западный зал Библиотеки. Был Тыквовин, может, уличные гуляки буянят, подумал Руни, неважно, сейчас прибегут солдаты и вытолкают их в три шеи, но погодя гул только удвоился, стучали кружки и говорились речи, что-то про "гори" и "ясным пламенем". Руни всё спрятал, выглянул из-за угла и увидел, что за длинным библиотечным столом сидит старший книгочей, с ним еще один дворф, но со спины его было не разглядеть.
— Дубина, ты чего прячешься? Выходи.
Руни Камнеруба взяла оторопь, того вида оторопь, от которой через час ни следа не будет, но которую зазорно вспомнить. Книгочей его заметил, ухмылялся, и Руни поплелся к нему, ожидая взбучки, а у самого поджилки трясутся, — стыд и срам, думал он, что ж такое, — но от мысли, что всё, что сейчас выгонит, что придется без гроша вернуться в Холодную долину, к клятой жизни рудокопа, — от этого он бледнел и сладу не было с этим позорным чувством.
— Садись, — Руни сел. — Бери материяльно кружку.
Руни молчал и вдавливал в себя горький эль, пока книгочей и тот второй пили, жевали громадный окорок, болтали и снова пили. Слушая вполуха, он ощущал себя лишним и не отрывал глаз от ножки стола. Пустая болтовня вызывала скуку: сдал король или нет, с кем надо бы пожестче, новые пошлины, гномы с их заботами, женская мода на корсеты и вырезы на платьях, — всё это было нудно, и хотелось сбежать.
У Руни слышно заурчало в желудке.
— В брюхе ветер воет, парень? — прохрипел второй дворф.
Руни кивнул.
— Возьми мяса.
В годах, но с виду крепкий, вместо левого глаза — шрам, тот дворф злился, что армия плывет в Калимдор, когда нужно идти на север, драться с нежитью, что дела там сейчас хуже некуда, и все будто свихнулись, помешались на этом вшивом Силитусе, тащат туда свои кости со всех закутков Азерота.
— Я чего пришел, — он скрестил руки на груди, — надо грамоту на отряд.
— Хмм...
— Ты знашь, Белобородов сейчас травят.
Книгочей хлебнул из кружки.
— Дубина, пойди погуляй.
Руни вмиг выскочил из-за стола и едва завернул за угол, свободно вздохнул.

Говорят, что самое необычное случается после самой обычной ошибки. Еще говорят, что зима морозная — лето жаркое, но в Дун Мороге снег лежит круглый год, и дворфы всё хотят узнать, кто ж эту чушь говорит. А еще говорят, что говорят как правило одну только чушь и нечего слушать что говорят, надо головой думать, но это выражение дворфы не знают, потому их жизнь по-другому идти не может, — это против законов мира.
Руни слонялся возле Библиотеки, разглядывал суетливых прохожих в праздничных нарядах, слушал уличных артистов, их ровную игру на струнах и ждал. Легкость от скорого ухода сменилась тяжестью любопытства, ведь там говорят об отряде, может, там его — Руни — последняя надежда вырваться из этой бумажно-чернильной обреченности. Наряду с этим, в глубине, он понимал, что надо убираться по-добру по-здорову, нечего ему тут делать, но надежда тлела едким дымком, что сейчас что-то случится, что-нить необычное, его надо только подождать, и пока шла тихая борьба двух идей, Руни то шел домой, то обратно.
Ошибка впрямь была обычная: "необычное" — не значит "хорошее".
— Вооон!
Я не я буду, подумал Руни, книгочей орал.
Финн быстро прошел мимо, невнятно бурча под нос что-то вроде "сдохни” и “тварь", и затерялся где-то в толпе.
— Ты! Дубина! — Руни обернулся, краснощекий книгочей стоял впритык. — Ты меня задраконил! Сидишь тут по ночам, лапаешь материяльно книжки, — он запыхался от своих же слов. — Чтоб и духу твоего тут больше не было! Вооон!
Спустя пару месяцев старший книгочей, — к слову, звали его Норр, — покатил в поход с отрядом Лиги Исследователей на раскопки, где и помер, — глыбой придавило. Шмяк! — и вместо книгочея красная лужа, — но тогда он орал вслед Руни, что пойдет к капитану городской стражи и тогда такую рвань высекут и вышвырнут из города, чтоб другим не повадно было.
Руни шагал и старался не замечать озадаченных взглядов прохожих.
Он заглянул в бедняцкую таверну и в темном углу у лестницы тихо наполнялся медвежьей злостью на последние гроши, корил себя и клялся, что прежде чем завтра вернется домой, пропади он пропадом, поищет что-нить попроще: наймется стеречь товар, пойдет учиться к мастеру, — мало ли занятий в столице, но тут напротив сел Финн. Он угощал, а Руни всё пил, пил и пил, пока, облокотившись на стол, Финн хрипло сыпал историями: как по пути на запад, в дикий шторм, он выкинул за борт паникера, как на жаре, в пустошах, несло от орочьей башки на пике в двух шагах от навеса, как в дремучем лесу, замерзая в дозоре, стромгардец пытался стянуть его медвежью шкуру и получил пяткой в зубы. Они часом ходили наружу отлить излишки у стены, обычно молчком, но как-то Финн выдал, что все летучие лодки (видно, дирижабли), нужно взорвать, пустить в расход, палить из пушек, чтоб в труху, и на дно — моря или ущелья.
Немного погодя, Руни смотрел на всё сквозь пивной дым, его мутило, язык как не свой, и слова не выговорить. Когда он очнулся, Финн лупил его по щекам:
— Слыхал про Чумные земли?
Руни кивнул в ответ.
— Пойдешь ко мне в отряд?
Он снова кивнул.
— Приходи завтра сюда же, — Финн выпил полкружки одним махом и вышел.
На другой день, в “местечке”, Руни диву давался, что ему не пришло в голову раньше заглянуть в Заброшенный грот: от приглашений повоевать отбоя нет.

Что было дальше: Руни верхом на баране, отряд в полсотни, ровный строй тянется по зимней дороге, цокот копыт, дворфы под плащами звенят кольчугой, спереди — Арнтор, детина, покачиваются седельные сумки; за хребтом – жарища, сушит, зелень по обе стороны, угрюмые горские снуют у форта; затем вниз по тоннелям, сонные болота, неуемный, надоедливый гоблин на перекрестке, чуть позже он отряхивается, промокший и в тине; потом: над пропастью мост, каменная громадина с цепями, ветер воет, лупит в лицо, дыханье сперло и только разеваешь рот, чтоб хоть чуток вдохнуть.
Руни был рудокопом, как его отец, а до того — отца отец и дед, и как-то обвалилась штольня, тогда двоих не досчитались, и с одышкой, в пыли Руни выбежал наружу, глотал морозный воздух, глазел на хмурое небо, на тяжелые тучи — бред, но с тех пор его было подчас не оторвать, глядел и глядел вверх, а тогда, после долгого перехода, он лежал у серой глыбы, под головой седло, глазел на звезды и знал, что трата времени, что пожалеет завтра, ведь умаялся в пути, но (едрена вошь!), в том грозном, молчаливом крае Создатели щедро усыпали небо огнями, и он переборол сон, чтоб ещё чуток поглядеть как они мигают и дрожат, — пусть в горах они ближе, да такого алмазного блеска нет — и не было.
Вслед за тем были недобрые гостины у дикомолотцев, десяток запруженных плотов на гнилом озере, на острове лордеронская крепость в мареве и тощий берег Чумных земель. Отряд стал лагерем среди пепелища какой-то деревушки, когда-то – домов двадцать, нынче же – черные развалины, тонут в дымке, но были и уцелевшие лачуги, — дворфы разбрелись в стороны, заняли их и стали готовить ночлег. Руни огляделся внутри: давно пустуют отчего спертый воздух, доски на полу кой-где сорваны, сквозь щели в крыше сочится густой желтый свет.
Едва приготовились к ночи, Финн подозвал всех и взобрался на обугленный остов дома:
— Нас всего полсотни и мы здесь не для того, чтоб учить нежить добродетелям Света, — Руни вышел вперед, капитан глянул на него целым глазом, — он им, что совой об пень.
Руни в жизни не видел сов.
Финн напомнил о Третьей войне, минувших битвах, сказал пару слов о друзьях в Часовне и дал слово, что будет зверски трудно, но и мертвецам несдобровать.
—…потрошите, кромсайте, рубите трупы...
Руни Камнеруб вспомнил тяжелую выучку, муштру и ноющее тело, а свежий шрам ниже плеча зудел больше обычного.
— Они солдаты предателя отцеубийцы, и всяк сукин сын в могильном рванье, которого мы найдем — сдохнет.
И дворфы заорали во всё горло.

III

В последний раз Руни видел Финна Белоборода спустя полгода или чуть позже, ранним утром. Сутулый, лохматый, в грязной рубахе — прежнего капитана в нем не узнать, он сидел у себя в доме и пил вино, словно были поминки.
Руни был не в духе, сидел рядом и за всё время ни разу не притронулся к кружке.
— Чего не пьешь? — прохрипел Финн.
— Не хочется.
Финн жил просто: стол, два стула, кровать, сундук с вещами, печка, котелок, деревянные миски и ложки. Руни впервые был тут и понять не мог, почему один из Белобородов так бедствует.
— У тебя ж родня зажиточная.
— Дальняя.
Про их род дворфы Стальгорна узнали в один миг спустя недели две после Тыквовина, когда в Сенате, при всем народе, Дори Белоборода назвали предателем и шпионом Тауриссана; так как он сбежал из города, за его голову назначили награду в две тысячи золотых. По слухам, Дори давно был не в ладу со старой клановой знатью и задумал вытолкать их взашей из Сената. Он будто бы искал союзников среди торговых гильдий, тайком покупал сталь и вербовал ветеранов.
Руни перебирал в памяти эти пересуды, потом одна мысль потянула за собой другую, и он вспомнил первую встречу с Финном.
— Про что ты толковал с книгочеем?
— Чего?
— На Тыквовин, в Библиотеке.
Финн задумался.
— А, с той тварью. Слышал, он сдох.
— Да ну.
— Ага.
Оба снова помолчали.
— Так про что толковали?
— Про грамоту на отряд, я просил пособить.
— И что?
— Не пособил.
— А как мы...
— Подделка.
Руни на первых порах не мог в толк взять, зачем нужна бумага с печатью и подписью, чтоб ехать воевать. Финн тогда сказал, так-де заведено, и не им что-то менять.
— А чего он орал?
— Я ему золота сунул.
— И что?
— Обиделся, погань, — Финн хрипло захохотал. — Он сказал, что я — урод!
Руни смотрел на него: жуть, хохочущий, с душой на дне кружки, - умом тронулся, не иначе; боязно, но нужно спросить, сказать вслух, — это стоило бы сделать ещё в Часовне, или в Южнопобережье, или даже тут в Стальгорне три дня назад, но надо было спросить:
— Финн, что ж так паршиво-то вышло?
Тот перестал смеяться и впился глазами в Руни.
— Ты мал ещё, бывало и хуже. В Третью войну, мы часто пятились назад, но я — воин, солдат, я знал, что всё это не просто так, что мы бережем силы для последней драки — на смерть. И мы были вдвое, втрое, даже впятеро быстрей и рубили хребты мертвякам, и резали брюха демонам. Я знал, что ещё не конец, и не распускал нюни.
— Не конец?
— Ага.
Сколько можно, подумал Руни, всё не уймется.
— Никого же нет, с кем искать старика?
— Я есть ещё, не помер же.
— Один будешь?
Финн будто бы хотел что-то сказать, потом широко улыбнулся, чуть ли не до ушей, потрепал Руни по спине и сказал:
— Не буду. Мой меч валяется под кроватью, а я лакаю вино со старым другом.
До Руни вдруг дошел смысл своих же слов.
— Я не то… не то хотел...
— Пей вино молча.

IV

Руни Камнеруб исшагал, объехал и исползал всё в округе не раз не два, и ему чудилось, что конца-краю не будет стычкам, пальбе, засадам на дорогах и охоте на бродячую нежиль. Изо дня в день хруст их хилых костей и последние корчи: стучат черными зубами, чавкают, разевают пасть, будто хватают воздух; стоишь, не сводишь глаз, смотришь как трепыхается дохлый язык, если он есть. Не всякий раз всё гладко, то ружье даст осечку, то, бежав, навернешься, пашешь носом землю, а раз меч застрял в груди мертвяка и тот навалился на Руни, истошно взвыл, и дворф уповал на удачу, на тех с кем бок о бок, плечом к плечу, так как вся окрестная нежить слышала — здесь живые. Руни было жутко, что десятки, если не сотни жмуров тащатся к ним, такая смерть не слаще казни, этому сразу учили, но Арнтору хоть бы хны — ещё бы, ведь здоровый детина, даром что кличут Крохой. Он ждал их: плюхнулся на жолклую траву, в пыль и грязь, всё равно — где стоял, там и бухнулся — вогнал в землю здоровущий меч, играл с ремешком на рукояти, ухмылялся, пыхтел в русую бороду и ждал. Собирая всех до кучи, Финн то и дело оттаскивал его за шиворот, гнал пинками, бранил, крыл последними словами: звал тупым бревном, дуболомом, пнем с ушами, быком на двух копытах, — и Арнтор, мрачнее тучи, поплелся, влез в седло и отряд погнал во весь опор, подальше от жадных до сырого мяса гостей.
В амбаре с худой крышей, дворфы расселись кто где и счищали слизь с мечей и топоров, кто-то​ чистил ружья — нагар в дуле не шутки — кто-то попыхивал трубочку, кто-то насвистывал мягкий мотивчик: такой можно услышать в таверне. Арнтор лениво водил тряпкой по клинку и, будто невзначай, заговорил о том, что уже быльем поросло: тогда не было ни демонов, ни мертвечины, ни орков.
— Тауриссан, вот, был из-за угла мешком прибитый, но в одном старик был прав.
Дворфы ухмылялись, привыкли уж, поглядывали друга на друга, знали ведь чем закончится.
— Всякому дворфу в здравом уме мало одной жены. Что, вот, за радость мять титьки только одной? У старика Тауриссана их было три и всему клану он сказал, чтоб тоже себе по три брали, — он провел тряпкой по клинку и улыбнулся. — Умора, вот, как я про это узнал. Как-то занесло меня на юг к темножелезникам.
Пока Кроха болтал, басил и смаковал в мелочах, как он ехал за башкой дворфа-колдуна, Руни покосился на Финна: тот глядел целым глазом то на говоруна, то на других, перекидывал нож из руки в руку, а потом с размаху звучно воткнул его в бревно под собой, и Арнтор заткнулся.
Что сказать, чудаковатый парень.
В “местечке”, уютном трактирчике в Заброшенном гроте, он первый из всех своей ручищей в рубцах пожал с хлопком руку Руни Камнерубу и усадил за общий стол; глядя на новичка, сострил пару раз о тамошнем хозяине скряге, и Руни выдохнул, понял, что свой, что его приняли. Девчушка — пухленькая, рыженькая, голубоглазая — подала им кружки с пивом, была игрива, приветлива, особенно с Руни — он растаял, — и чуть позже сник, когда она чмокнула Арнтору в щеку. Лисбет сговорили замуж за Кроху. Финн выпытывал скоро ли свадьба и твердил, что до обряда — ни-ни, стыд и срам, заклеймят, если обрученная с брюхом выйдет к жрецу. Лисбет малость зарделась, робко улыбнулась и зыркнула искоса на Арнтора, а тот, как ни в чем не бывало, дал слово, что чего, правда, тянуть, после очередного похода женится, как раз, вот, деньжат скопит.
Сшибить чуток монет в Чумных землях нетрудно: ножи, тесаки, вилы, котлы, — словом, навьючив четырехногих по самое некуда, хлам из брошенных домов везут скупщикам на юг, в Стальгорн и Штормград, но такое сбывают за бесценок полукровкам и гоблинам. Как водится, барыши получаешь за что-нить редкое, и всё тайком, иначе загремишь и дни на тюремной стенке считать будешь. Есть подходящий указ — страшатся чумы. Выбирать самородки из камней Руни не умел, сперва норовил перевернуть всё вверх дном в первой же попавшейся хижине, набил шишек, ничего не нашел, и толстяк Вейтли (толстяком его звали за глаза) взялся его учить. Он по сто раз на дню без устали елейно повторял, что это его, его, да-да, его придумка, а то б отряд загнулся с голоду, и как-то раз, с приторной улыбкой добавил:
— В золоте купаться, может, ты и не будешь, не будешь, но на ломоть лепешки тебе точно хватит.
Руни надеялся на больше.
— Держись меня, сын Бьярни, будет, будет тебе больше, — и мягко похлопал по плечу.
Крестьянских лачуг дворфы сторонились, там не было ничего стоящего, как и больших усадеб — их сожгли, а все добро давно растащили. В нетронутых жилищах, каких мало, ещё сбереглись следы последних минут и по ним несложно понять, что случилось с хозяевами. Кто в спешке хватал утварь в две руки, в доме кавардак, и бежал куда глаза глядят, лишь бы подальше от оживших мертвецов, тот спасся. От тех, кто бережно укладывал сундуки, чтоб влезло, остались темные пятна на полу и брызги на стенах, а от их одежд, горшков шарахаются прожженейшие дельцы; хранить такое — дурной знак. Другие были куда осторожнее, и в их подвалах и погребах найдется вино, в дымоходах — свертки картин, во дворе, чаще под деревом — схрон со всяким ценным. В отряде найденное делили по правилу “кто нашел, того и будет”, но менять или просаживать в кости Финн не мешал и скарб, его словечко, ходил по рукам.
Руни не раз думал, запало на мысль, не накличут ли они на себя беды, ведь бродят по огромному могильнику, ищут припрятанный скарб, но не воруют же из гробов, как тролли-мерзлогривы, это грязное ворье, и как-никак они крошат нежить, шутя со смертью, а не только тащат всё, что плохо лежит. Они выручали Рассвет, крались в бастионы, рубили головы поганищам и паучищам, горгульям срезали крылья, жгли до тла их туши, а добычу складывали в мешки кверху шеей, чтоб мутная зеленая жижа не вытекла по пути — след свеженького труда — только зря и мешковина всё вбирала, сгнивала за две-три ходки. Они раскладывали костры на холмах, по краям дорог и грудам спаленных черепов нет счету. Ни Руни, ни другие не были в обиде, что грошей от Рассвета хватило б всего лишь на ещё одни торбы, и не за тем они приехали в Чумные земли, но и не Святым Светом им же кормиться, правда?

V

Ничто не сулило бед — это ложь в той же мере, что ночь не наступит. Напасти не возникают из ниоткуда, их не подкладывают враги из мести и так не шутят друзья. Беда — последнее звено в цепи из событий и случайностей, и мастерит её кузнец с нашим именем.
Кстати сказать, в ученых кругах Стальгорна философия сводится к ремеслам (кузнечеству и прочее), шахтерским байкам и зиме, реже — к игре в кости.
По пути на север дворфы Финна стали лагерем во Внутренних землях, в глуши среди сосен, подальше от дикомолотцев, но, прежде всего, от их деревень. Не из-за давней вражды, а из опасений за свой рассудок: после травяного эля, что варят там, порядочные дунморогские дворфы женятся на тамошних полоумных дворфийках, втыкают в голову перья и копаются в грифоньем дерьме. По меньшей мере, так говорят.
Руни повезло, он не кормил комаров в лесу и поехал с Финном, Арнтором и ещё двумя в Заоблачный пик. Днем он спал в простой и чистой комнатке на втором ярусе таверны, а вечером, в шумном и дымном зале, полном гуляк дикомолотцев, при рыжем свете факелов и свечей пил пиво до раннего утра в обществе Вейтли и Асли. Других занятий и поручений не было, чем занимались капитан и Кроха никто не знал.
Как бывает, разговор за пенистой кружкой был вовсе и не разговор, а пустая болтовня, пока третьим вечером Асли не стал спорить с Вейтли о заработке отряда. Асли был против: не по нему искать скарб.
— Проку тебе от этого добра, в могилу с собой возьмешь? Так тела сейчас на кострах палят.
Он не боялся чумы или гнева жрецов, и считал, что хоть Плеть и демонов потеснили, в такой войне всему грош цена, что жизни их — дармовые, и что они, видно, все спятили, раз на север едут, и не хотят жить. Были б сами по себе: кто в гарнизоне бурбоном горло смачивал, кто мехами и сапогами торговал. Ни гнилого запаха, ни потрохов вурдалаков, ни трупной слизи. Тихая, честная жизнь.
Асли пьяно улыбнулся.
— Если б не мы, чокнутые, тронутые умом, Плеть была бы уже в Стальгорне.
Руни эта мысль понравилась.
В ответ, с присущей приторностью Вейтли не давал в обиду свою придумку, почти как родное дитя, и всякий довод начинал со слов:
— Всё так. Всё так, крепыш, но ты вглядись в с-сущность, — и затягивал последнее слово, будто хотел сказать что-то оскорбительное.
Говорил он много, ярко, сложно, с улыбкой, да всё не о том: как после победы собирают добычу на поле боя, как в диких землях, где нет королей и вождей, всё берут силой и силой защищают, как ищут пиратские клады на зеленых островках, как находят кошельки на дороге, что есть стоящего на помойках, и как было раньше, как есть сейчас и как дальше будет. С каждой его слащавой улыбкой, благородно-строгое лицо Асли, красное от выпитого, словно удлинялось, и он судорожно мял бороду, заплетенную опрятно в косу.
— И в сущности, — продолжал толстяк, — выходит так, так, что если б не я, то шли б мы пеша и стирали ноги в кровавые мозоли.
Руни молчал и усердно делал вид, что его больше занимает состязание по долготе отрыжки за соседним столом. Чего тут спориться, подумал он, золото же на дело потом пойдет. Ему было всё равно на перепалку тех двоих, он хотел скорей в Чумные земли и тяготился этой неясной остановкой.
— Вас всех в кандалы закуют.
Асли разошелся не на шутку, поминал королевский указ и грозил Вейтли, что мародерам калечат руки в тюрьме.
— Ты уже пропащий. Сгниешь где-то в застенках старого города.
— Не знаю, не знаю.
— Я знаю, видел уже борцов с мертвечиной. Они платили золотыми зубами в таверне, и потом сварились в кипятке на площади.
Затем он перешел к тому, как в Стальгорне на мародерах выжигали клеймо, рубили им руки, головы, как они корчились на виселице и их трупы болтались на веревке неделями, отравляя воздух. Все они были пьяницы, дебоширы, насильники и блудники, в драке пускали в ход ножи, как бандиты на дорогах, с тем же дерзким оскалом, и у них находили монеты, кольца и серьги, в которых без труда узнавали добро из разрушенного Лордерона.
— А мы, мы тут при чем? — перебил его Вейтли. — Думаешь, что Финн такой же? Или, или кто-то из нас?
У Асли, видно, язык присох к зубам.
— Нет, не думаю. — он поднялся. — Принесу еще пива.
Пока он пробирался через плотно заставленный столами зал, Вейтли закурил трубку и откинулся на спинку стула с видом победителя, жмурясь и улыбаясь.
— А ты, ты, что думаешь, Руни? — толстяк ткнул его мундштуком.
— А?
— Что думаешь, г-рю!
— Я еду бить мертвяков. А золото буд-т не лишним.
— Вот! Вот, и я о том же.
И чего было начинать спор, так быстро сдаться, подумал Руни. Но Асли прав: мы чокнулись. Сдохнем где-нить от трупной заразы в ране или в коконе могильщика. Горгулья своей лапой снесет полбашки. Или, что хуже, вернемся калеками, без руки, ноги. Значит Вейтли прав: надо хватать, пока можешь.
Асли вернулся и сидел в задумчивости. Он поглаживал большим пальцем кружку, а Вейтли с улыбкой смотрел на него и бил сапогом по ножке стола, будто в нетерпении.
— Продолжим? — спросил он.
— Нет.
— Почему?
— Не хочу слушать твои бредни.
— Это, это — правда, а правда всегда глаза колет.
Асли рывком отодвинул кружку.
— Правда? Я скажу тебе правду. Я — Асли Железнорукий, сын Дари, внук Эйтра Железнорукого. Мой дед, по праву крови, вечный сенатор Железных шахт и деревень от Кабаньей горы до Пивного ущелья. Мой предок, тан Тандрид Железнорукий, в Войну Трех Молотов спас бронзобородов от разгрома. С копьем в руках он влез на один из Южных холмов, убил двадцать лучников и насадил вождя бабочек…
— Тише, тише ты, — забормотал Вейтли, оглядываясь по сторонам, но Асли вскочил, схватил его за грудки и приподнял.
— Моего предка вернули Мадорану Бронзобороду по кусочкам. Его череп носил при себе сам Кардрос, — Асли тряхнул толстяка и прошипел ему в лицо. — Он жизнь положил за дело, а ты, паскуда, уже гроши за бабские пудреницы считаешь.
Руни с тревогой посматривал то на них, то вокруг и слышал, видел, что стало тише, что дикомолотцы глазеют, шепчутся и кивают. Скребущее чувство карабкалось вверх, и в голове ясно билась одна мысль, что всё может обернуться худо.
— Асли, пусти его.
— Он клятву дал себе.
— Нам с-час по ребрам надают.
Асли чуть ослабил хватку.
Вейтли дал ему два тычка в грудь и высвободился.
— И-и?! — почти взвизгнул Вейтли. — Подох твой прадед, или кто там! А я, я при чем?!
Асли попытался снова схватить толстяка, но Руни удерживал его за руки, с опаской думая: “Что-то будет, точно что-то будет”.
Но ничего не было, и два дунморогских дворфа всё также кричали про гражданскую войну в молчащей таверне, полной дикомолотцев, а те слушали и, видно, ждали, когда же эти подземные крысы ещё разочек скажут что-нибудь про бабочек, как тут вбежал малец с грифоньем пером в волосах, коротко свистнул, махнул рукой, и толпа повалила наружу.
Таверна опустела; её хозяин тихо протирал посуду за стойкой.
У Руни отлегло от сердца, и он заметил, как легко-то здесь дышиться.
— Я тебе про долг, дупло ты… — начал Асли.
Вейтли грузно сел.
— Сам дупло. Ты, ты… — он тяжело дышал. — Я тебя вспомнил, вспомнил, и деда твоего, с-cенатора, — он снова затянул последнее слово. — Ваша, ваша свора затравила Дори Белоборода.
— Финн знает. — Асли взял кружку и отпил. — Всё в порядке.
— Ладно, ладно тогда. — Вейтли достал трубку и закурил. — Я другое скажу — а ты сядь, сядь! — я тебе скажу, что не всем, не всем повезло быть богачом с пеленок, как тебе, — он глубоко затянулся. — Нас полсотни — пять, пять десятков. Я могу поспорить — на что хошь могу поспорить! — что десяток из пяти попрошайничали пареньками и жрали объедки, еще, ещё два — детишки бедняков, а еще один, один…
— Стыдишь меня?
— А ты, ты мне про долг не вещай! — толстяк вскочил. — Мы своё отдали.
— В дверь пролезь. Отдал он, паскуда…
Вейтли в ответ сплюнул.
Асли допил пиво, стукнул кружкой о стол и ушел к себе.
Руни и Вейтли тоже допили пиво и пошли наверх, спать.
Вечер вышел паршивый, и Руни сидел на кровати, размышляя, как же простая болтовня дошла до драки. Он встал, вышел в полутемный коридор и постучал в дверь. Толстяк открыл и сонно буркнул:
— Чего?
— Скажи, это правда про десяток тех и два десятка этих?
Вейтли хмыкнул.
— Я чуть... чуть прибавил от себя.

@темы: Фанфик, Warcraft